Глава 15. В ожидании Суда

Суд — типичный переходный обряд. Праздник тоже обязательный элемент такого обряда. Но как связаны праздник и суд? Выигравший тяжбу веселится, проигравший подавлен. А праздник: то гуляем, то вздыхаем. Но суть не в этом. На суде и в праздник отворяются врата неба и преисподней. В который раз они сшибаются и мы хотим верить в справедливость исхода. Старинное праздничное гулянье не бывало без драки или ритуального состязания, как и в суде. На празднике есть победители и побежденные, но в каком-то высшем смысле все довольны. А убитых в кулачных боях хоронили с почетом, как воинов. Перед решением суда все должны склониться, и в первую очередь осужденные. И на празднике и на суде есть много внешнего, ряженого, нарядного и театрального. Исток театрального действа — трагедия, то есть судящая судьба. Праздник без балагана, актеров, нарочито разыгранных массовых сцен и зрелищ — не праздник. Последний суд, последняя битва и последнее величайшее празднество — Страшный суд…

В древности всякий суд соотносился с волей божеств. В родоплеменных религиях связь определенного божества (божеств) с опекаемым племенем несомненна, что означает участие божества (божеств) в общественной жизни данного племени. Тотемизм — одно из проявлений этой мифологемы.

Судья должен был изрекать не свое решение, а приговор всезнающих первопредков — божеств. Плутарх пишет: «В Фивах были выставлены безрукие изображения судей, причем статуя главного судьи — с сомкнутыми глазами в знак того, что справедливость неподкупна и беспристрастна». Так же трактуется образ Фемиды с завязанными глазами, весами и мечом. Но истинная подоплека, как обычно, далека от моральных сентенций и заключается в том, что невидящие глаза — символ умерших, потустороннего, где и полагалось быть древним божествам — первопредкам. Они же должны блюсти космический закон равновесия — справедливости и наказывать непокорных этому закону (отсюда весы и меч).

Судья временами мог быть одновременно пророком и царем — пороговыми персонами, до которых в первую очередь доносились иномирные голоса. Но эти же люди персонифицировали род, племя, народ, были их предстоятелями и олицетворениями. Поначалу в роли судьи и выступает непосредственно народ, но и потом он всегда так или иначе участвует или присутствует в суде. Все эти традиции и представления, разумеется, не могли быть проигнорированы христианской культурой. Поэтому на иконах Страшного суда за судящим Христом восседают апостолы и суд Его публичен, при всех. На Страшном суде Сын Божий вершит суд от имени Бога, но и от имени «народа Божьего», то есть христиан.

На Страшном суде ожидает приговора множество народов. Судят в первую голову народы, хотя в Новом Завете ответственность несет конкретный человек. Тут мы должны вспомнить, что древность знала не только и не столько человека, обособленного от рода и места, сколько человекород. Человек сей предстает каким-то многодушным существом: у него есть как бы сугубо своя душа, родовая душа, душа, непосредственно связанная с божествами и т. д. В христианстве это представление, имеющее под собою известный опыт, в неявном виде сохранится (ангелы-хранители, одноименные святые). Итак, суд над человеком был и судом над родом (народом), и наоборот.

Страшный суд, как и всякий суд, является переходным обрядом, ибо суд меняет судьбу человека, переводит его в новое состояние.

Нынче даже не осужденный судом, но судимый, получает новое «звание» — оправданного, что, впрочем, начисто не обеляло его в советское время: в анкетах торчал пункт — «был ли под судом или следствием». Утвердительный ответ был несмываемым пятном на биографии независимо от исхода суда или следствия. И сейчас еще в массовом сознании «судимый» значит социально неполноценный, чем бы ни кончилось дело.

Корни этого явления весьма глубоки. Как мы помним (глава 10), переходные обряды очень долго сохраняли характер естественной перемены, которая была заранее задана, неизбежна. Говоря о том, что суд был переходным обрядом (таковым, впрочем, остался и по сей день), следует пойти дальше: любой переходный обряд есть вместе с тем и суд или как бы суд. Судебная практика, где приговор может быть разным, в том числе оправдательным, пришла довольно поздно, когда суд, в своей специфической роли, выделился из прочих переходных обрядов. А поначалу «приговор» был однозначным и заранее известным, как и в любом обряде, культурно оформлявшем естественный ход событий. Коли уж дошло до суда, пощады не жди. Не случайно и на иконах Страшного суда неправославные стоят слева от Спасителя (то есть вдали от Божьего заступничества) еще как будто бы до окончания суда, то есть они уже осуждены. Возможно, правда, и другое объяснение: для иконописца важна не последовательность событий, а ему нужно подчеркнуть смысл происходящего.

Удивительно, как долго в России держалось (и держится?) убеждение в обреченности подсудимого. А разве не о том же свидетельствуют знаменитые чекистские присловья: «Была бы статья, а человек найдется» или «Органы не ошибаются». Уж очень нравилось этим «органам» брать на себя право Божьего суда и надевать личину судьбы…

Переходные обряды нередко включали как необходимый элемент всевозможные поединки, соперничество, борьбу. Скажем, за право наследования, старшинства, из-за женщин. Судебное разбирательство иногда разрешалось «на поле», в поединке сторон, который заменялся и словесным поединком (см., например, в «Одиссее»); как мы знаем, последний составляет основное содержание современного судопроизводства. Средством решения споров была и осталась война. Точно так же обстоит дело в представлениях о Страшном суде. Ниже мы остановимся на «мытарствах» — словопрениях ангелов, сопровождающих душу умершего, с бесами. Все традиционные пророчества повествуют также о грандиозном столкновении верных Богу с последователями антихриста, после чего и наступает Второе пришествие.

Теперь более подробно рассмотрим иконописное изображение Страшного суда. Ради этого совершим очередное паломничество в Успенский собор Московского Кремля.

… Направляясь к выходу, вольно или невольно мы обратим внимание на западную стену.

В древности росписи западной стены, если таковые были, напоминали про обещанное Христом Второе Его пришествие и суд над народами. Страшный суд — это не начало нового витка мировой истории, а ее завершение — последний, грозный, но спасительный аккорд. Согласно наиболее читаемому на Руси пророчеству св. Мефодия Патарского, признаком конца света будут завоевания по всей земле измаильтян, т. е. потомков сына Авраама Измаила — это арабы, а более общо — магометане. Затем из неких северных гор выйдут «нечистые народы», заключенные туда еще Александром Македонским. После этого придет антихрист и земная история закончится.

Справа от нас, если обратиться к западной стене, по левую руку (ошуюю) Спасителя-Судии стоят в ожидании разные народы: впереди иудеи, которым Моисей укорительно указывает рукою на Христа, далее — прихотливо одетые, по всей видимости, европейцы, или, как тогда говорили, немцы и фрязи; русских между ними, естественно, не видно. Мы говорим «естественно» не потому, что авторы росписи считали принадлежность к русскому народу пропуском в рай — такого представления Русь никогда не знала. Сохранились сведения о том, что на показанной греками св. князю Владимиру иконе Страшного суда также не было ошуюю греков, хотя была толпа варваров , в том числе русских. Возможно, здесь повлияло желание греков считать себя богоизбранным народом, который стал таковым после потери избранничества иудеями, — так учил константинопольский патриарх Фотий.

Итак, кто же ошуюю? Предназначенные к осуждению народы, не исповедующие православие. Относительно же всех православных есть надежда на спасение, а потому помещать их ошуюю хотя бы из назидания значило бы пророчествовать осуждение — «восхищать суд Божий», что человек брать на себя не может. Заметим, что любое изображение могло восприниматься как пророчество — ведь что написано пером, не вырубишь топором; это еще дохристианская традиция, хорошо известная в магических ритуалах, когда над изображением какого-либо лица совершали «казнь», имевшую, как считали, для этого лица роковые последствия. Любители таких вещей иногда строго наказывались.

Надо сказать, что народное сознание изрядно сопротивлялось возможности адской перспективы для своих единокровных. Было даже убеждение, что наши некрещеные соплеменники по смерти не идут в геенну, а превращаются в русалок, кикимор и т. п. Наверное, заботой о посмертной судьбе некрещеных предков можно объяснить и долгую приверженность к дохристианским праздникам Купалы, Масленицы, Красной Горки и др., где совершалось преимущественно чествование умерших, у которых испрашивали вспоможения о продолжении рода. Помины творились и скоморохами. Эти факты говорят не о какой-то сугубой привязанности русских к древнему язычеству, а скорее всего обусловлены множеством различных представлений в рамках православия о загробном существовании, тем более людей некрещеных. Единообразные утверждения на эту тему, зафиксированные примерно в XVIII веке, были вызваны стремлением представить церковное учение в законченном и бесспорном виде. Добавим, что на Руси были церкви, где стоящие ошуюю вообще не изображались.

У ног Христа мы видим коленопреклоненных Адама и Еву, души которых были, по церковному преданию, выведены Спасителем из ада вместе с душами ветхозаветных праведников. Это событие, происшедшее перед Воскресением Иисуса, представлено на иконах, названных «Сошествие во ад», или «Воскресение Христово» (такую роспись можно увидеть на своде в юго-западной части собора).

Адам и Ева на Страшном суде изображены воскресшими, как и все другие персонажи. Ведь суду должно было предшествовать Воскресение, дабы суд совершился над человеком во всей его полноте, каким он был в земной своей жизни.

По всей стене извивается, а потому бросается в глаза огромный змей, появившийся в росписях и иконах в XVI—XVII веках. До этого времени извивалась огненная река, потом и то и другое (таково изображение на западной стене Архангельского собора), затем все чаще — змей. Огненная река, пожигающая грешников, дерзающих проникнуть в рай, служит его оградою. Считали даже, что райские сады окружены семью огненными реками или «змеями неопалимыми». Но на Страшном суде реки должны изменить свое течение, устремившись прямо в ад, что мы и видим. Представление о водных преградах, отделяющих земное существование от загробного, ад от рая, издревле бытовало у разных народов. В ветхозаветных преданиях фигурирует река Саббатион, всем известна Лета древнегреческой религии, в русском фольклоре известен некий окруженный океаническими водами остров мертвых — Буян. Наш великий выдумщик Пушкин сделал этот остров владением царевны-лебеди и поместил туда исторгнутого из человеческого мира князя Гвидона: «Ветер весело шумит,/ судно весело бежит / Мимо острова Буяна,/ В царство славного Салтана — /И желанная страна/ Вот уж издали видна».

Извилистость реки также соотносится с очень древними представлениями о запутанной дороге, по которой практически невозможно выбраться обратно (вспомним знаменитый лабиринт у греков). На Руси с опаской относились к местностям, где протекали плутающие реки и ручьи — не ведут ли они совсем в иные края… Старомосковское название местности за Варваркой «У черта на Кулишках» — именно тот случай. Змей, охраняющий город, страну и даже всю землю, встречается в дохристианских мифах у персов, скандинавов и у других народов и, что интересно, всплывает на Руси в XVI веке. А именно, в уже упоминавшейся легенде о Вавилоне, этот вымерший город объял огромный змей (по некоторым вариантам — из глины). Змей фигурирует и в сказке о некоем прощелыге Борме-Ярыжке, который по царскому повелению сумел проникнуть в тот же Вавилон. Не исключено, что эти литературные факты и змей на западной стене как-то связаны.

На змея нанизаны кольца, символизирующие «воздушные мытарства» — своего рода судебные прения о душе скончавшегося человека. Бесы предъявляют обвинения — истинные и мнимые, ангелы же защищают грешника. Рассказы о мытарствах принадлежат Иоанну Милостивому, старице Феодоре (IХ век) и др., но нечто подобное можно встретить даже в древнеегипетской религии, основанной на духовном опыте многих тысячелетий. Воздушными мытарства названы потому, что душу умершего бесы встречают в воздушном пространстве — на пути к небу, где ей предстоит встреча с Христом. Язычники — славяне также считали, что души предков в какие-то периоды летают в воздухе, в котором обитают и злые духи. Возможно, что воздух они рассматривали как арену борьбы между теми и другими, особенно во время совершения тризн.

На «престоле уготованном» помещены атрибуты Распятия и весы. На западной стене Архангельского собора есть интересная деталь, связанная с весами. Там явно перевешивает правое (для нас — левое) коромысло, где собраны оправдания для судимого, но черт тянет на себя левое. Эта, казалось бы, незначительная и даже забавная деталь говорит о многом. Бог печется о спасении каждого человека, хотя и «несть человек, иже не согрешит». Бес же тщетно тянет на себя противоположное коромысло, стараясь всеми правдами и неправдами обвинить человека.

В нижней части изображения ада — сатана, сидящий на звере и держащий на коленях Иуду-предателя. Выше, в темном углу, показана отдача землею, морем и зверями «своих мертвецов». Фигура женщины — олицетворение земли. В другом круге звериные образы четырех царств из пророчества Даниила, которыми исчерпывается путь человечества. Есть различные толкования относительно соотнесения зверей из пророчества с реальными царствами. Почти общепринято было считать последним в истории Римское царство. Поскольку в России XVI века крепло убеждение о восприятии ею миссии Византийской (Римской) империи, конец русского царства мыслился теперь как предел всей Священной истории, преддверие власти антихриста и конца мира.

Древнее православие не имело общепринятого представления об аде: св. Иоанн Златоуст (IV век) считал, что состояние души в аде — это нравственные мучения; русский епископ Кирилл Туровский (XI век) говорит, что поскольку грешили и тело, и душа, то нет мучения душам до Второго пришествия; видения ада, бывшие многим святым, свидетельствовали о физических муках; одна из наиболее ужасных картин ада передана в популярном на Руси «Хождении Богородицы по мукам», не одобряемом церковными властями.

Между раем и адом замечаем привязанного к столбу человека — это персонаж средневекового византийского предания о посмертной судьбе «милосердного блудника». По свидетельству одного монаха, он увидел его «между» раем и адом. Не нужно думать, что тем самым в православии признается в загробном мире некая промежуточная область. Древнее православие вообще избегало в этих вопросах каких-то безапелляционных утверждений, кроме одного, — что имеются только ад и рай, но в последнем есть «горняя» и «дольняя» области (прп. Исаак Сирин).

В росписях ада несколько загадочным для современного зрителя может выглядеть совмещение в них преданий о посмертном пути отдельной человеческой души и Страшного суда, ожидаемого в конце света. Трудно сказать, когда это совмещение произошло. В XIII веке его как будто еще не было: в житии Авраамия Смоленского (XII—XIII вв.) говорится о написании двух — именно двух — икон под названием «Страшный суд Второго пришествия» и «Испытание воздушных мытарств».

По смерти человек, видимо, сразу попадает в ситуацию суда, что видно хотя бы из преданий о загробных мытарствах, о периодическом предстоянии пред Богом в течение первых сорока дней. Что касается отличия Страшного суда от частного (посмертного) и их разрыва во времени, то уверенно говорить о таком отличии вряд ли можно. Ведь и о времени, его отсчете и его значении после смерти, сказать, в сущности, нечего. То, что оставшиеся в живых продолжают вести хронологию, ни в коей мере не касается почивших — у них свои счеты со временем. Чтобы понапрасну не набивать шишек об эти недоумения, разумнее объединить оба образа — всеобщего и частного суда — в нечто единое, что и было сделано иконописцами примерно в XV веке.

В соответствии с пророческими книгами Страшный суд понимали не только как окончательный суд над каждым человеком, но и как суд над целыми народами. Причем народ здесь не отождествлялся с нацией: привычная нам национальная окраска оттеснялась на второй план отношением народа к Богу. Православные христиане, «латины», «люторы», язычники, иудеи, измаильтяне (мусульмане) — это все разные «народы», которым уготовлена разная судьба и в истории, и на Страшном суде. Как пророчествовал Мефодий Патарский, вначале будет осужден антихрист, затем иудеи, а потом христиане мнимые.

Как уже отмечалось, икона или храмовая роспись не подчиняются принципам художественной логики послесредневекового европейского искусства. В них не может быть единого сюжета, единства места и времени изображаемого. Задача ставилась совсем иная. Живописуя сцены Второго пришествия и Страшного суда, загробного мира, стремились наполнить их прежде всего тем, о чем вещали различные пророческие книги, предания, а не представить стройную картину.

Дохристианские верования в отношении загробного мира в целом чаще всего связывали с подземным существованием. Это не противоречило и христианским представлениям, с той лишь разницей, что под землею находится ад. До погребения Христа все умершие спускались туда, ибо рай затворен. Таким образом, дохристианские представления оказывались верными, но только до того момента, когда Христос сошел после погребения в посмертное обиталище нечестивых и праведных и вывел оттуда последних во вновь открытый рай. То, что ад под землею — это убеждение большинства христиан, в том числе и в Древней Руси. Поскольку подземный мир сообщается каким-то образом со всевозможными пещерами, расщелинами, скважинами, глубокими колодцами и т. п., к ним относились весьма опасливо. Тем более, что излюбленными местами поклонения у язычников были как раз естественные углубления, гроты, пещеры. Там, как думали, скажем, греки, обитали духи воды, лесов, гор, т. е. с христианской точки зрения нечисть. Там же у язычников совершались пророчества. Следует также заметить, что в пещерах было принято хоронить; так поступали древние евреи. Не случайно при освящении домов на Руси стараются окадить ладаном различные полости, все те места, где можно притаиться: вот, к примеру, в сосуды с водою поселяются иногда бесы (жития Иоанна Новгородского и Авраамия Ростовского). В этой связи становится понятной одна из целей печерских, т. е. пещерных, монастырей: живущий в пещерах монах воинствует с языческой традицией, идет на брань со злыми духами. В житии Алипия Столпника рассказывается, что он нарочно поселился в «гробу» — пещере, над которой стоял до этого идол. В Александровском саду, под стенами Кремля, соорудили в XIХ веке грот, изображавший «античные руины» — дань моде того времени. Хорошо, что у строителей не хватило фантазии поселить там и соответствующих духов.

В райской половине замечаем прежде всего двух мужей, лелеющих души праведников (на самом деле их трое, но один из них скрыт за церковным шатром). Это патриархи — родоначальники народов и племен: Авраам, Исаак и Иаков. Видим также вход в рай, куда направляется неспешная процессия во главе с апостолом Петром, вратарником рая. Выше показаны разные обители — для различных чинов (категорий) райского населения. О рае повествовали житие Василия Нового, житие Андрея Юродивого, Апокалипсис, Евангелия, патерики, апокрифические сочинения — ветхо- и новозаветные. Это довольно большой и весьма разноречивый материал, лишь в малой степени использованный в настенной росписи Успенского собора. Обширностью материала объясняется, видимо, и многообразие изображений этого рода в разных храмах.

Откровение об аде и рае занимает важное место в христианском мировоззрении. Нам сейчас трудно достоверно судить об образах загробного мира в славянском язычестве. На хорошо изученном Збручском идоле представлена языческая картина мира, в котором умершим отведена только преисподняя, где, вероятно, все приглушено — и страдания, и радости. Мнение о том, что язычники полагали отлет душ умерших на небо в результате сожжения покойников, вряд ли основательно. Сожжение умерших — это, скорей всего, только жертвоприношение богам. Есть, правда, иного рода свидетельство арабского путешественника Ибн-Фадлана, которому довелось наблюдать в дохристианские времена у славян или волжских болгар заклание женщины после смерти ее мужа. Трижды поднятая на руках, она заглядывает в домовину, где похоронен ее муж, и говорит о том, что видит; поднятая в третий раз, она произнесла такие слова: «вот вижу моего господина сидящим в саду, а сад зелен, прекрасен, ему служат взрослые и мальчики, он зовет меня, везите меня к нему». Здесь сплошные загадки. Какое реальное видение скрывалось за этими, скорее всего, ритуальными словами? Был ли ритуал с такими словами присущ данному племени или он видоизменился под влиянием аврааматических религий (христианство, ислам, иудаизм)? Как бы ни ответить на эти вопросы, но возможность попасть в рай — страну непреходящей духовной радости и любви — для большинства славян была, вероятно, тем откровением христианства, которое в корне меняло представление о мире ином и показывало тщету языческого культа.

Одна из обсуждавшихся тем в Древней Руси — какова судьба Эдема, райского сада, где до своего изгнания обитали Адам и Ева. В XIV веке архиепископ Новгородский Василий убеждает своего коллегу из Твери Феодора, что Эдем сохранился на земле, хотя найти вход туда дано далеко не всем. Феодор же, наоборот, считает, что есть лишь духовный рай — мнение, ставшее потом официальным. Василий напоминает о новгородцах, обнаруживших заветный вход где-то в скандинавских горах. Но, как поняли новгородцы, живой человек, попав в рай без Божьего соизволения, тут же умирает. В популярном тогда сказании Агапия, переведенном с греческого, о рае рассказывается как о далекой, весьма обширной заморской стране. Однако, человеку не дано видеть души усопших и они представляются ему в виде прекрасных плодов.

Значительно позже, вплоть до XIХ века, возникают легенды о желанных краях — где-то в Тихом океане, на семидесяти островах, куда не придет антихрист. Появляется легенда об обетованной стране — Беловодье, куда можно добраться через Алтай. Ходили слухи о каких-то легендарных странах с довольно прозрачными в географическом отношении названиями: «Анапа», «река Дарья». В ХХ веке эту линию попытаются возродить Рерихи, внеся в нее свой интеллектуальный опыт, почерпнутый также из индуистской традиции. Конечно, все это уже весьма далеко от древнего русского православия и церковных учений.

Завершая эту тему, заметим, что представления о рае в Древней Руси достаточно разнообразны: это и как будто чисто земной библейский Эдем, и «Ложе Авраамово», и неведомые небесные сферы, где пребывает «горний Иерусалим». Вместе с тем такое разнообразие не вызывало недоумения, поскольку оно подтверждалось различными свидетельствами и объяснялось известными словами Христа о том, что «в доме Отца Моего обителей много». Недоумения и критика появились гораздо позже, когда русское православие стали процеживать сквозь сита рационалистических учений, созданных для опровержения западного христианства. Древняя же Русь мало интересовалась последним, живя и мысля в церковной ограде исключительно традиционного православия.

На выходе из Архангельского собора мы снова увидим на западной стене Страшный суд, адские и райские картины. Можно увидеть и небезынтересные фрагменты, скрытые или отсутствующие в аналогичных росписях Успенского собора. Например, рядом с Авраамом, Исааком и Иаковом стоит «благоразумный разбойник». Этот человек, распятый по правую руку от Спасителя, каявшийся в содеянном и сострадавший Христу, по преданию, хотел ограбить и убить Святое семейство, бежавшее от Ирода в Египет. Но он не сделал этого; впрочем, на нем все равно было много невинно пролитой крови. Прощение Христом разбойника дало Церкви основание утверждать, что прощены будут и попадут в рай не безгрешные, ибо таковых нет, а раскаявшиеся. Заметным отличием от росписей Успенского собора являются: наклоненные весы, которыми измеряются грехи и добродетели; отсутствие у змея колец — мытарств, изображение одновременно огненной реки и змея.

Итак, кто же спасется? Спасение предполагает восстановление в живоносном Воскресении всей полноты человека, ну уж в крайнем случае его телесности и психики. Нераскаянные порок и грех предназначены смерти, а не вечной жизни. Человек, пропитанный их ядом, не входит в благодатную вечность. А если какая-то наша частичка избежала отравления, то ее восстановление отнюдь не означает, что весь прежний человек ожил. Так что, любезный читатель, побережем-ка сами себя еще в этой, то унылой, то развеселой жизни.

В середине нашего столетия Мирча Элиаде написал небольшую книжечку «Миф вечного возвращения: архетипы и повторение». Наконец-то она переведена и у нас. В чем-то мы будем следовать Элиаде, а в чем-то дополним его, в соответствии с темами данной главы. Разумеется, эти темы волновали и интересовали немало людей, одни из которых исповедуют сугубо религиозные, другие сугубо научные взгляды. Элиаде — ученый, но способный докопаться до почти неосознаваемых архетипов и в объективно выраженной культуре и в собственной душе.

Страшный суд весьма парадоксален: он спасителен и ожидаем, но вместе с тем губителен для нашего мира, и люди, даже церковные, не с таким уж восторгом желают его прихода. В стихотворении В. Брюсова «Конь Блед» среди мелькающей круговерти огромного города вдруг, на белом коне, появляется «всадник огнеликий», а над городом «полосами яркими, как пряжей пышных ниток» разгорается твердь. Всеми овладевает ужас, и:

Только женщина, пришедшая сюда для сбыта
Красоты своей, — в восторге бросилась к коню,
Плача целовала лошадиные копыта,
Руки простирала к огневеющему дню.

Да еще выскочил откуда-то «безумный, убежавший из больницы», предрекая гибель «от мора, глада и меча»…

Страшный суд безвозвратно отделяет всяческое зло от Божественного добра, это последний суд, повторения не будет. Вот многозначащая черта христианства. Однако есть тут и совершенно очевидная, хотя и частичная, аналогия с всеобщей гибелью мира в мифологиях индуистских, индейских, германо-скандинавских и прочих, — но гибелью не окончательной, а временной, после которой наступит снова возрождение мира — и так много раз. Новозаветная эсхатология (как ветхозаветная и иранская) отказывается от «многоразовости», цикличности светопреставлений, но от генетического родства с известными мифологиями никуда не денешься.

Замечательна, в своем роде, близкая к библейской компромиссная древнеиранская мифологема циклов, описанная Плутархом (речь идет о борьбе Ормузда и Аримана — Гадеса): «А Феопомп (Хиосский — род. в 378 г. до нашей эры) со слов магов утверждает, что на три тысячи лет по очереди один бог побеждает, а другой бывает побежден, затем три тысячи лет они бьются и сражаются, и один разрушает творения другого, но в конце концов Гадес исчезнет, и люди станут счастливыми, не нуждаясь в пище и не строя навеса».

Любопытно, что в цитированном стихотворении Брюсова апокалиптическая Смерть внезапно и бесследно исчезает, так что через краткое мгновение «было все обычным светом ярко залито». Цикличность гибели и возрождения — черта некоторых литературных (и не только) персонажей. У Георгия (Гайто) Ивановича Газданова в романе «ночные дороги» (из парижской жизни) один из многочисленных персонажей, работая на заводе или в шахте, долго копил деньги, затем открывал ресторан и начинал прилично зарабатывать. Но спустя несколько месяцев, «он вдруг впадал в неожиданное благотворительное исступление». Все, что было, раздавалось и расхищалось, а сам хозяин, «стоя посредине своего ресторана, с растрепанными волосами и съехавшим галстуком… кричал: «Пей, ребята, ешь, пей в мою голову! Мы же русские, братцы, если мы друг другу не будем помогать, кто нам поможет? Все бесплатно, ребята, помните Аристарха Александровича Куликова, в случае чего, пожалейте!».

Потом Куликов начинал все сначала. Любил описывать подобных людей и Достоевский, да и вообще русская литература внимательна к такого рода натурам. Возможно, что это происходит не потому, что они необычны и эффектны, а как раз наоборот, оттого что русская жизнь частенько рождает эти типы. Не потому ли, что многие русские, и до сей поры, с младых ногтей воспитываются в равнодушии к деловой арифметике и потом, когда подчиняются ей, то долго не выдерживают ее аскетики, ее узилища — требуется им отгуляться, припасть к бутылке, потискаться с незнакомками, отправиться «на юга», короче говоря, хоть немножко потешиться.

Может быть, что и так, но все же есть сюжеты поглобальнее. Еще не прошло и десяти лет, как не очень громко и поспешно разломилась «одна шестая». Копилась, разрасталась, разбухала — с Ивана Калиты. А после Второй мировой войны протянулась «рука Москвы» по всем континентам. Еще, казалось бы, чуть-чуть, и лагерный социализм охватит уже не одну шестую, а более полмира. И вдруг серый волк отрыгнул афганского барашка и козлят восточной Европы, а потом легко отломились обширные, почти ставшие русскоязычными, давние завоевания вокруг великорусского ядра. Похожая картина, не правда ли… Так не начать ли все сначала?

В русском родовом предсознании исстари закрепилась вера во всесветный суд над несправедливостью и всем чужеродным. То тлеет, то полыхает эта вера с дохристианских времен. Своей родовой беспощадностью она пронизала и христианские чаяния Страшного суда, дожив до ХХ века. Александр Блок, как никто другой умевший озвучивать многоголосый этос эпохи, увидел, как пред дюжиной вышагивающих мстителей скользит чья-то невесомая тень. В устрашающих сновидениях несчастному поэту, уже помеченному скорым концом, почудился то ли антихрист, то ли сам Христос — в любом случае это преддверие Страшного суда.

Вера, о которой идет речь, совсем не умственная и не сердечная. Она — воплощенная крайность русского жизненного мира. Эта вера желает претворения в дело, в ней заключена нездешняя сила, влекущая к топору и взрывчатке. Эта вера не может ждать. Она набирается решимости не от молитвы, а от невнятного стенания давно забытых предков и родовых божеств. В XIХ веке ее известными проповедниками, вольными или невольными, были анархист Бакунин, воскреситель отцов Федоров и обличающий Лев Толстой. Русская революция вдохновлялась и направлялась не столько марксизмом, сколько этой верой. Питаемая древними мифами, вера в правый суд не могла насытиться краткой пирушкой, ей нужны были груды и груды изувеченных жизней. Обуреваемый ею красный авангард рвался на земные просторы: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Когда же это не получилось, то правый суд обернулся неправым бессудьем над самими собой.

Грустно видеть, как милосердный суд Божий подменился нечеловечески безжалостным судом человеческим. А еще грустнее, что и сегодня, в конце века, от того же колдовского настоя так же пьянеет толпа, украшенная вперемешку красными флагами, хоругвями и свастикой.

Мифологемы цикличности, периодические жертвоприношения, череда погубления и прославления святынь завязаны в один культурно-смысловой узел и составляют истинное содержание исторической жизни человечества, несмотря на различие масштабов и разновременность проявлений. Повторы, требуемые мифологемами цикличности, должны происходить через тысячелетия и еще более крупные временные отрезки. Жертвоприношения, сопровождающие поминовения и праздники, перемены и революции, наблюдаются неизмеримо чаще. Что же касается череды сакрализаций, то она занимает какое-то среднее и не вполне определенное положение. Однако же если отвлечься от временной шкалы и сосредоточиться на культурно-смысловом аспекте, то теснейшая связь всех этих явлений станет несомненной. Их внутренняя интенция, проще говоря, стимул, есть Конец, рождающий Начало, и Начало, чреватое Концом, есть Смерть и Жизнь, пленившие друг друга в бесконечном поединке.

Эти друзья — враги более всего понятны нам в жертвоприношении. Оно может служить священным образцом и архетипом гигантских катастроф и всепобеждающих воскресений и многого другого, что помельче и потише. Нам уже приходилось писать (см. гл. 11) о двух видах жертвы: как наказания, когда гибель настигает не только что-либо частное, пораженное личным грехом, но иногда целое племя и даже весь мир, изъеденный пороками; как созидаемый дар, творимый благодарно и радостно. Эти два вида могут существовать отдельно, но могут воплощаться в едином деянии. И именно как такое деяние или два разных жертвенных деяния (сокрушение и прославление святынь) естественно воспринимать всесветную гибель и последующее возрождение на переломе циклов — в момент повтора.

В русском менталитете архетип жертвы исстари был укоренен и в отношении отдельного человека, и целого народа. Благодаря этому в народной массе с младенчества почти неосознанно воспитывается терпение и еще столь сильна готовность «пострадать» — качества, не очень понятные современным западным людям. Непреодолимый смысловой клубок цикличности—жертвенности формирует русское ощущение цельности, какой-то завершенности, парадоксальной вневременности исторического бытия и разнится с западным взглядом на происходящие в мире события, куда-то бегущие друг за другом. Оно — это ощущение — не переходит в рассудочное понятие и опирается на чувственное (лучше бы сказать — чувствующее) представление «округлости» всемирной жизни, представление, в котором ценность изменений и новизны уступает место ценностям когда-то утраченного постоянства.

Русские люди (сейчас по крайней мере одна треть или половина) вообще недоумевают, во имя чего они должны меняться, отказываться от самих себя, к чему их призывает пример благополучных народов Запада. Ради большего достатка, лучшей жизни? Но если мы будем уже не мы, то для кого эта лучшая жизнь? Критики русской ментальности обычно судят о ней, сравнивая с ценностями Запада. Но ее следовало бы рассматривать не только со стороны, но изнутри, проникая в ее культурную генетику, которая сама по себе вряд ли подсудна.

Пренебрежение к индивидуальности, бесконечные войны на имперских окраинах, всенародное самоистребление — еще одно следствие того же архетипа жертвенности. Его использование более гибким и подвижным слоем народа против другой, инерционной его части, порождало и снова порождает неразрешимое противостояние, с которым Россия входит в ХXI век: одни плетутся на заклание, другие пируют за жертвенным столом: у кого брюхо подвело, а у кого пузо лопается… Мифологема жертвы, как и многие другие древнейшие мифологемы, имеет много красноречивых ликов. Какие-то светятся божественной мудростью, а иные наводят ужас потемневшими пятнами крови.

Всегда и всюду великое значение имеет все естественно повторяющееся, ритмическое, размеренное. Таковы смена времен года, восходы и закаты, перемещения луны и звезд, сезонные ветры, рост и цветение растений, приплод и т. п. Об этом уже не раз говорилось. На повторяющееся хорошо опираться, его легче предвидеть; в мире, где есть повторы, не страшно жить. Обычай и праздник, распорядок существования, сама реальность держатся на повторах. Нынешняя эпоха, так же как и прежние, немыслима без организованных ритмов — в быту, транспорте, производстве и отдыхе. Было бы странно, если бы ритмичность и повторяемость не сакрализовались или не обожествлялись. Попробуйте объяснить (без примитивно — материалистических пошлостей), скажем, освящение труда с его ритмами. Ведь пели же: «Владыкой мира будет труд»; или еще одна курьезная максима: «Труд превратил обезьяну в человека». Повтор и его прародитель — постоянство — это столпы, на которых уместились труд, закон и порядок. Но в современном обществе, а уж в нашем российском особенно, где-то под трудом, законом и порядком клокочет недовольство, взрывающее привычную жизнь и делающее ее непрочной, да и над нею носятся политические страсти, также мешающие мерной жизни совершать столь милые ей повторы.

Общество, которое принято называть традиционным, было совсем иным. Если какой-нибудь катаклизм, человеческий произвол или нашествие иноплеменных разрушали природный уклад, то после того как напасть утихала, он вновь возрождался в прежнем или почти прежнем виде. В стабильные промежутки круговое общество ожидало заранее известных событий, которые откуда-то приходили в настоящее, а затем снова терялись в безвестности, пока вновь не наступал их черед. События до поры хоронились в каких-то то ли подземельях, то ли небесных сферах. Они дожидались своего часа в ином мире. В нужный момент из подземной тьмы и с небесной высоты неслись повеления — и прозябали травы, покрывались листвой деревья, расцветали цветы и появлялись плоды. Между божествами подземными и небесными был какой-то сговор, поэтому солнечное тепло, южные и северные ветры, дождевая влага вступали в порученное им дело так удачно, что помогали надземному произрастанию и всякой живности размеренно жить присущей им жизнью. А если что-то не сходилось как нужно, то богов и духов приходилось упрашивать и мирить. Иной мир определял существование здешнего мира, даровал ему казавшееся вечным возвращение «на круги своя». И все это делало Время — исправный служитель иного мира, Время, довольное послушанием бытия. Но повтор это не само Время; хуже того — это его двойник, пытавшийся занять его место. Повторы обессиливают и обесславливают Время. Поэтому в древних обществах оно вело себя неброско и тихо. Время поглотил календарь.

Когда в чем-то очень важном общество перестало воспроизводить и узнавать самое себя, когда исчез явный повтор, — тогда появилась историческая наука. Но с ее помощью очень хотелось увидеть столь знакомый круговорот. В XVI веке Ф. Гвиччардини напишет: «… бывшее возвращается, только под другими названиями и в другой окраске; но узнает его не всякий, а лишь мудрый, который тщательно его наблюдает и обдумывает». Кто только ни старался узреть в поступи Нового времени циклы, повторы, возвраты! Но не тут-то было… Доброе старое время никак не сливалось с неповторимыми шагами исторической жизни; оно в ней стало играть только роль шкалы, линейки, знака. С уплотнением исторической жизни на арену выходит совсем другое время — Время как нервный распорядитель; неровными рывками оно вталкивает на сцену одни события и выталкивает за кулисы другие.

В «плотные периоды» возникает убеждение в линейности времени, внушенное неповторимостью и невозвратностью каждого момента. Когда плотными стали огромные, перенасыщенные событиями, эпохи, эти представления подкрепились концепцией прогресса и культом новизны.

Шпенглер писал: «Когда новые философы — они все это делают — применяют выражение, что вещи существуют во времени так же, как и в пространстве…, то они просто строят в своем воображении рядом с обычным пространством второе». Но, добавим мы, так делают не только новые философы (и не все новые философы). Исстари, как отмечает тот же Шпенглер, говоря о «чужих силах», «при посредстве пространства пробуждается потребность подчинить их, принудить, примирить — одним словом познать». Ибо «настоящее познание равносильно духовному приобщению чужого». А Время с его равнодушием к нашим мольбам являет свою чуждость более чем какие-либо иные иномирные силы. Снова процитируем Шпенглера, давшего несравненный анализ таких фундаментальных «первофеноменов», как Время и Пространство: «Что-то чуждое превращает будущее в прошедшее, и эта сторона сообщает времени, в противоположность пространству, ту полную противоречий жуткость и давящую двойственность, от которых не может вполне освободиться ни один значительный человек».

Пространственные представления, по мере их развития, становятся тем костылем, опираясь на который удается пригладить и утишить страхи и недоумения в столкновении с потусторонним. Его недаром называют «миром», хотя иным, и «стороной». Пространственные качества приписывают и такому существу, как Время. Описание его в виде траектории, приписывание ему протяженности — все это украдено у пространства. Из того же арсенала бесконечность, ставшая вечностью. Даже направленность (которую Шпенглер считает исключительно свойством времени), на наш взгляд, присвоена у пространственных представлений. Переход от будущего к настоящему и последнего в прошлое кажется направленным просто потому, что будущее, настоящее и прошлое видятся нам как отрезки линии, как последовательность меток на шкале.

Итак, основная подмена Времени — подмена протяженностью. Вторая — то ли подмена, то ли одно из выигранных сражений со Временем — бессмертие душ. Еще одна атака — причинные ряды. Вообще, все, что старается обуздать произвол и безумные выходки Времени, тем самым борется с ним. Сюда можно отнести движения и кружения звезд и планет, Солнца и Луны, часовые механизмы, исчисления продолжительности «от сотворения мира», предсказания дат Страшного суда, исторические хроники. Осмысление мировой жизни через мифологические циклы есть также сильнейший подкоп под Время. Тут великое Постоянство насылает на своего врага — Время — свою близкую родню. Ритмы, повторы, циклы — родные братья Постоянства, отчасти, но не совсем изменившие ему. Жертвоприношения и обряды, долженствующие восстановить прежнее, призваны залечить раны, нанесенные Временем, а потому и они исподлобья глядят на это чудище.

«Что наименовано, понято, измерено, то побеждено…» — пишет Шпенглер. Если иметь в виду великих древнейших божеств, в том числе Время, то это не совсем так: можно говорить лишь об очередных победах, но это не конец войны. Он наступит тогда же, когда и конец света. Каждая неокончательная победа над Временем сбивает на его странной короне еще один огнистый язык, а мнимый победитель занимает место в ряду соперничающих сакральных героев — в сущности своей самозванцев, похитителей священного огня. О некоторых из них нам уже приходилось размышлять. Поговорим позже об этом еще, обращая внимание на упомянутых героев как десакрализаторов Времени.

Историки очень любят всевозможные даты. Современный учебник истории густо нашпигован годами, веками, тысячелетиями и эрами. Какое отношение имеет количество оборотов Земли вокруг Солнца к самим событиям, случившимся после стольких-то оборотов? Если полагаться на историческую науку, — никакое. Получается так, что время — как реальная сила, что-то сдвигающая и на что-то влияющая, — в истории отсутствует. Оно еще может играть какую-то роль как длительность; скажем, кому-то не хватило времени что-то совершить, а в другом случае кто-то не воспользовался отпущенным ему временем. Но и тут отрезок времени (квазивремени) существует сам по себе, а происходящее внутри него — само по себе. В битве при Ватерлоо Наполеону не хватило времени, чтобы сломить англичан до прихода Блюхера — и французы потерпели поражение. Все так, но какое отношение к этому имеет вековечный орбитальный бег нашей послушной планеты? Не придет же нам в голову винить часы за опоздание.

Так все выглядит, если вдуматься в то, что предлагает нам учебная историческая наука. Но ведь мы чувствуем, что в действительности время и мы нерасторжимо связаны. Часы то подгоняют нас, то сковывают, то еще что-то с нами делают, а некоторые даты мы свято блюдем. Если же довериться учебникам истории, то время будет выглядеть как что-то постороннее. Конечно, вину за это историк несет вместе с нами, вместе со всей нашей культурой, убеждающей нас в том, что человеческое существование наконец-то оторвалось от Природы и от Бога, то есть от тех абсолютов бытия, которые когда-то запустили часы.

Историческая дата — не более чем формальный знак. И такую же роль время играет во всех прочих науках; время служит измерению, но якобы не имеет собственной силы. Попытки ее физически обнаружить пока что, кажется, ни к чему не привели; может быть, к этому подбираются физики-теоретики, занятые космогонией или микромиром, но это совсем другая материя. Между тем Время — во всем оскале (или блеске — как угодно) своего могущества — имеет прямое отношение к истории, подлинной истории. Историческая наука, следом за своим предшественником — календарем, всеми правдами и неправдами воюет со Временем. Она, вместе со всей культурой, подсовывает нам хронологии, часовые механизмы, астрономические повторы и прочее — старые приемы подмены Времени, его благообразные маски. Она выписывает свои повествования, протяженно растянутые на свитках и бумаге. Наконец, эта хитрованка изобретает причинные цепи, закономерности, модели, чтобы мы совсем забыли о Времени. Однако подлинная история — это клубок рождений и смертей, среди которых мы живем и которых никогда не поймем разумом. Но тогда чего этот разум стоит? Скандал! Вот тут-то историческая наука и поспешает на помощь. Разум реабилитирован, все как на ладошке, есть чему учить и есть чем гордиться.

После крещения Руси, а возможно и раньше, в обиходе (хотя поначалу в довольно узкой среде) был принят юлианский календарь, но год начинался с марта и только с XV века переместился на сентябрь (начало года с января, установленное Юлием Цезарем, было в Византии изменено на сентябрь). Без календаря глобальный счет времени вели по поколениям. Роль начала отсчета или «пунктов назначения» играли имена известных людей и памятные события. Как мы знаем, так различали историческое время в Библии; в Символе веры указан не год распятия Спасителя, а период наместничества Пилата; о времени издания богослужебных книг сообщалось (в конце книги) с указанием, кроме года, имени царя и членов его семьи. В древности было вообще принято делить время на эпохи правления конкретных лиц или династий.

Место, ставшее всего лишь меткой в пространстве, сохранило, пожалуй, большее значение во времени, вернее, в том, что подменило время — в календаре. Начало весны или зимы, восход или закат — это более или менее определенная «местность» во времени, как какое-нибудь селение, гора или источник — место в пространстве. Основное отличие в том, что в пространстве перемещаемся мы сами (во всяком случае, нам так кажется), а во времени события сами надвигаются на нас. Как и наземные места, они имеют названия, которые в древности тождественны собственным именам. Наличие имени у горы, реки, города свидетельствовало о том, что это в чем-то самостоятельные, живущие своей жизнью существа; таковы же и поименованные события во времени. Имена получали отдельные года, месяцы, некоторые дни в месяце, дни недели, сами недели. Следы этого в изобилии сохраняются и сейчас. Каждая неделя в период Великого поста имеет свое название; дни недели в православном календаре имеют не только собственные имена, но и связь с почитанием святых (в понедельник чтятся ангельские силы, во вторник Иоанн Предтеча, воскресный день посвящен Спасителю). В древне-средневековой литературе персонажами могли быть дни недели, месяцы. В народно-церковной жизни особо почиталась Пятница (пяток); по характеру почитания видно, что ее явно воспринимали как живое лицо, которое иногда отождествлялось с мученицей св. Параскевой (по-гречески — пятница). Еще в XIХ веке заметна склонность обозначать время не календарной цифирью, а поименоваными событиями: «он скончался на Страстной», «мы приехали в имение на Госпожинки», «договорились встретиться на Пасху» и т. д.

Таким образом, мифология Имени и Места весьма свободно расположилась и в христианском календаре. Впрочем, христианизация календаря, наряду с другими причинами, сплачивает Русь, изрядно подорвав культ Места. Что же до связи Имени и Места, то по этому поводу стоит привести слова одного из персонажей Эрнеста Хемингуэя, весьма характерные для нашей эпохи десакрализации: «Меня всегда приводят в смущение слова «священный», «жертва» и выражение «совершилось»; и далее: «Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство».

Календари всегда были сакральными. Поэтому крупные общественно-политические перемены и религиозные перевороты вместе с отвержением прежних святынь обычно сопровождались полной или частичной отменой прежнего календаря. Так было в Византии с юлианским календарем, с вытеснением восточнославянского календаря на Руси, с утверждением новых календарей: в России под 1700 год (начало перенесено на январь), после Французской революции 1789 года, после Октябрьского переворота в 1917 году в России.

Сакрализация календарей в древности обусловлена рядом причин. Во-первых, календарь непосредственно связан с Солнцем и Луной, иногда со звездами — сакральными объектами. Во-вторых, некоторые календари были связаны с сезонами, которые также были сакрализованы. В-третьих, поскольку с календарем соотносятся различные климатические и иные приметы, он получает пророческую функцию. Вообще календарь управлял всей общественной и религиозной жизнью, от календаря зависели своевременные жертвоприношения богам, а в христианскую эпоху почитание святых, соблюдение богородичных и господских праздников, а также постов. Наконец, календарь, как казалось, обуздал самое Время, и поэтому имел право присвоить себе его священные регалии. Когда календарь начинает применяться в церковной жизни, его сакральность подкрепляется священным характером отмечаемых праздников, почитанием святых буквально каждый день.

Происходит и обратный процесс: фиксация в календаре события придает ему значительность, освящает его, это событие. Что понимали советские пропагандисты, заполняя календарь именами и вехами, которые считали важными для советской идеологии. Интуитивно ощущаемая сакральность календаря поощряет интерес к астрологии вплоть до наших дней.

Одним из важнейших культурных откровений было когда-то понимание последовательности событий, лиц, поколений. То, что их можно осмысленно расположить в ряд (пусть и с пропусками), дало начало представлениям о воинском строе, иерархии власти, причинности. Образцом тут, конечно, могла быть родовая жизнь — смена поколений.

Еще один образец — свое и чужое. Ближнее — свое; дальнее — чужое. То, что сейчас, близкое, это мы сами, а то, что ушло или не пришло, — уже или еще не совсем свое; чем дальше, тем менее свое, наконец чужое. Чем дальше, тем загадочнее, могущественнее. В далеких странах обитают преогромные или невидимые существа, на поднебесных вершинах и в недоступных подземных полостях живут божества. На далеком дне родового гнезда — богатырские первопредки. Они свои и чужие — одновременно. Чужие, потому что далеко, свои, потому что мы их потомки, по крови и по духу. Таково и все сакральное, оно вместе и свое и чужое, оно тамошнее и тутошнее.

Дальнее и ближнее — исходная интуиция. Из нее родилась последовательность, наполнилось содержанием пространство, а потом и время. Из дальнего и ближнего возникло разделение мира и людей и чувство направленности. Без этого чувства, а затем понятия не было бы власти и причинности.

Библия и другие древние источники как величайшей драгоценностью дорожат знанием последовательности именитых поколений, ибо это основа всех прочих знаний. Но как запомнить, закрепить такие последовательности? Для этого имена нужно связать с как можно большим массивом прочных, не подверженных стихиям и субъективным ошибкам объектов. Поэтому земная жизнь Христа была приурочена к таким долгопамятным явлениям, как появление Вифлеемской звезды, перепись императора Августа, прокураторство Пилата и т. п. В родословии Христа ключевыми являются имена Авраама и Давида. К подобного же рода явлениям относятся периоды царствования, олимпиады, годы правления хорошо известных личностей, страшные природные бедствия и войны, великие чудеса и знамения. Не станем далее отягощаться примерами и приведем только два характерных извлечения из Ксенофонта (V—IV вв. до Р. Х.): «На следующий год, когда луна скрылась вечером (лунное затмение) и сгорел древний храм Афины в Афинах, при эфоре Питии и афинском архонте Каллии…»; «На следующий год, в который состоялась 93-я Олимпиада, где в дополнительном состязании двуконных колесниц победил Евагор элеец, а в бегах Евбот киренец, при эфоре Евхариппе в Спарте, при архонте Евтемоне в Афинах, афиняне обнесли стеной Форик…»

Такую же роль — закрепления последовательности — играет надежно установленная хронология, которая вначале, по-видимому, только и нужна была для того, чтобы «не забыть» последовательность событий и поколений. Ту же цель — закрепление или выявление последовательностей — преследовало и установление причинных связей (иногда мнимых, но это в данном случае не столь важно). Забавно, что это не было замечено и поиск причин очень скоро превращается в самоцель. О причинах и следствиях, как основной своей задаче, пишет знаменитый историк Полибий (II в. до Р. Х.). О том же пишет византийский хронист Михаил Пселл (XI в.): «Возвращаясь к истокам событий, я устанавливаю причины и делаю вывод о следствиях». Сам по себе это факт удивительный, хотя и далеко не единственный: изобретенная ради одной цели, то есть как некое средство, причинность поднялась до уровня чуть ли не главной цели любых научных исследований.

Описание событий по годам существовало в далекой древности (у египтян, вавилонян), в античности, в средневековье («анналы», «хроники»). Но любопытно, что чаще всего это носило довольно формальный характер, а нередко этим вообще пренебрегали. Заметим, что именно так обстоит дело, если обратиться к источникам некоторых летописей (Ипатьевской, например). У древних греков исторические повествования, как правило, не имеют числовой годовой сетки, поскольку не было общепризнанного летосчисления. Грека вообще не интересовали обширные эпохи, его более занимали достаточно краткие периоды, между собою, возможно, и не связанные. Чтобы убедиться в этом, не обязательно быть специалистом, а можно просто обратиться к текстам.

История (лучше бы — «истории») не всегда была расчленена на развернутую шкалу астрономических годов, и вместо чисел заправлялась параллельно протекавшими памятными фактами, подобно возбуждающему аппетит соусу, без которого пища многим кажется безвкусной. Так что приведенные выше рассуждения о привнесенности временных единиц в событийную вязь имеют под собою реальную основу в историографии.

Напомним, что хронология, подобно календарю и летосчислению, есть не само Время, а искусственный способ заменить его. Равнодушие к пространной хронологии у античных греков вызвано тем, что они не знали «большого» Времени, хозяйничавшего на обширных просторах царств. Жизнь грека свертывалась в определенном Месте, где ключевым ощущением была близость. Греку было чуждо грандиозное мифологическое сооружение, состоявшее из «массивных ярусов эпох» (С. С. Аверинцев). Большинству русских подобное мировосприятие было свойственно спустя много веков и после крещения Руси.

Теснейшим образом вовлеченный в природную динамику человек почти уверен в том, что на смену зиме Время приведет весну, что посев и сбор урожая будут всегда совершаться в нужные сроки. В этих условиях Время может восприниматься как лежебока, хотя его и следует, на всякий случай, задабривать «первинками», «начатками» и предновогодними (весною) молениями. Чтобы не упустить момент, иметь летосчисление не столь важно, необходим лишь календарь, подражавший Времени, но и, как иногда казалось, подчинявший Время. Ведь древнейшие календари не были придуманы, как это случилось потом; происхождение календарей восходило к божествам и героям, отвоевывавшим у Времени бессмертие.

Архаичная судьба и последовавшая за нею эсхатологическая предопределенность христианских историографов вообще отрицали Время как что-то заслуживающее почтения, пожалуй, низводили его на роль «бытового прибора». О судьбе уже немало сказано, а вот о христианском летосчислении стоит поразмышлять. Как известно, все летосчисления начинаются с сакрального события, скажем, у римлян это было основание Рима, у иудеев и христиан сотворение Адама. Еще одна сакральная дата в христианском летосчислении — рождение Христа и, наконец, Его второе пришествие, дата которого неизвестна, но неотвратима. Были и другие сакрализованные членения от Адама до Страшного суда — это августиновские шесть «веков», библейские опорные точки — всемирный потоп и сооружение Вавилонской башни и т. п. Не вдаваясь в конкретику, можно уверенно сказать, что замкнутость христианского летосчисления (наличие начала и конца) и фиксация важнейших событий между началом и концом по сути лишает Время подлинной власти и сколько-нибудь значительного сакрального статуса. Время тут несвободно, оно почти полностью сковано летосчислением, разве что непослушно на каких-то малых его отрезках. Благодаря такой мировоззренческой позиции бурные процессы средневековья, создание новых государств и наций пощадили христианские народы, хотя бы отчасти пощадили от душевного слома и телесной необузданности — от заразного безумия Времени. И только к концу этой огромной эпохи Время вырвалось из тенет и предалось безнаказанности. И это несмотря на множество уловок, посредством которых мы хотим снова одомашнить чудище, — от веры во всеобщий детерминизм, прогресс, исторические законы до всевозможных часовых механизмов на каждом шагу. Время неразборчиво опустошает сегодняшний день и втаскивает на его место «незнамо что», а просвещенное человечество придумывает все больше уловок, чтобы унять распустившееся божество. Но честный историк уже давно признает свое бессилие: история теряет смысл, связь времен распадается, события забираются в свои раковины — становятся уникальными. История, открытая в бесконечность, и не может быть другой.

Вероятно, ничто так не пугает Время, как замкнутое летосчисление. Когда произойдет «замыкание», знает один Бог. Человек не может этого знать потому, что знание даты конца света означало бы присвоение права на Страшный суд и возвышение Времени над Богом. Замкнутость и предопределенность — родные сестры. Если же главное предопределено, то определены и судьбоносные ходы истории. В таком летосчислении Время понуро плетется за пророчествами, приближаясь к своей кончине, а верующим остаются только ожидание и надежда. Но прочно удержаться на этой позиции мало кому удается: на коротких исторических дистанциях, где сшибаются страсти и жизнь отступает перед смертью, трудно сохранить невозмутимость — и Время, во всей своей мрачной красе, делает то, что ему заблагорассудится.

Эсхатологическое летосчисление, включающее, с христианской точки зрения, важнейшие, а потому священные события в существовании человечества, является само по себе в высшей степени священным. Народ, приобщенный к этому летосчислению, освящается им в том смысле, что перед ним открывается перспектива спасения и он становится элементом всемирно-исторического, пророчески заданного процесса. Именно в такое приобщение Руси верили русские летописцы, начиная свои летописи с библейских событий. Одним из первых это сделал Нестор в известной «Повести временных лет». Читавшие ее помнят, что она начинается с разделения обитаемого мира на уделы Ноевых сыновей. Русь попадает в удел Иафета, и тем самым осмысливается как неотчуждаемая часть Ноева родового гнезда. Теперь русичи смело могут говорить, что живут «не в слабой и безвестной земле» (Иларион), что они — часть всемирного христианства. Рассказав потом о сотворении Адама, потопе, Вавилонской башне («столпе»), Нестор не спеша приходит к Рождеству Христову, затем к византийскому императору Константину Великому, от него к императору Михаилу и, наконец, указывает, что от начала царствования Михаила до первого года княжения Олега 29 лет; отсюда до начала княжения Игоря 31 год и т. д. Таким образом, мировая история еще и хронологически смыкается с историей Руси.

Подчеркнем, что соотнесение императора (царя) Михаила и Олега не формальное, не случайное, как может показаться на первый взгляд. Ведь «при этом царе приходила Русь на Царьград…» И хотя приходила Русь под стены Константинополя с копьями да мечами, но именно так, по законам древней культуры, происходит приобщение к новым святыням. Согласно этим законам, святыню не получают, а берут, завоевывают. Во всяком случае, поначалу. Поэтому при Владимировом крещении, Киевский князь как будто осадил Корсунь. По той же причине призванию варягов предшествовала борьба с ними, а приобретение шапки Мономаха, по преданиям, не обошлось без военного столкновения с теми же византийцами. Все правильно: новая святыня — чужая, а потому и должна быть взята силою.

Таким образом, в русском летописании, как и в некоторых византийских хрониках, послуживших для него образцом и источником, хронология выполняет важную функцию христианской сакрализации, в данном случае — Руси. За несколько десятилетий до Нестора об этом же глубоко и образно говорил Иларион — митрополит Киевский, сподвижник великого князя Ярослава Мудрого. Согласно «Слову» Илариона, благодать и вера «простреся и до нашего языка руского», то есть Русская земля отныне держится Божией дланью. Потом, спустя века, придет откровение о Святой Руси, проявятся предания о шапке Мономаха, о преемстве Русским царством сакральной власти Римской империи, о сродстве Рюриковичей с древнейшими царями… А далее, в ХХ веке, священные символы перегонят на горилку советской идеологии. До сей поры многие так и не сумели «различить духов», отличить старинное вино от самогонной травиловки.