Глава 5. Человек и мир — браки и разводы

Человек не может жить в полной изоляции. Он должен что-то воспринимать, чтобы о чем-то размышлять, чтобы что-то чувствовать. Человек вне мира — это не человек, а гипотетическая возможность им стать, человек потенциальный, а не актуальный.

Поэтому человек — это не самодостаточное двуногое существо, это еще какая-то часть мира — со своими запахами, созвучиями, образами, соблазнами и опасностями, с другими людьми и живностью, и многим другим. Есть человек-род, человек-семья, человек-город, человек-сообщество; но иногда можно писать это без дефисов. Ибо есть «человек без дефиса» и «человек с дефисом», который имеет какой-то сугубо личный скарб. А все это человек, неизвестно где начинающийся и незаметно где оканчивающийся. Современный человек характерен тем, что это двуногое существо крепко привязано к весьма незначительному скарбу, а к более крупным структурам оно привязано не столь жестко.

Итак, есть «человек большой» (например, человекород) и есть «человек маленький» (носящий с собой свое малое «хозяйство»). Человекород это человек, слившийся с родом и не имеющий достаточно проясненного нутряного скарба (апологет современности сказал бы, что у него нет личности). Такой человек объемен и кончается там, где кончается род. Вживаясь изнутри в родовую культуру, мы и сегодня можем почувствовать, что род уходит в глубину прошлого, в каких-то поколениях исчезая, однако опираясь на мифического или полумифического первопредка. На уровне мифологических прозрений и сновидений человекород знает первопредка и, конечно, знает живущих сородичей. Не только знает, но живет с ними как бы одною жизнью и смертью. Человекород типичен для родовой культуры в период ее цветения, и погибает, когда она хиреет. Человек-род это уже несколько более сложная конструкция: «малообъемный» человек, то есть способный оставаться человеком в пределах ограниченного «личного» скарба, может вступить или не вступить в тесные отношения с родом (в этом контексте род следует понимать не изнутри, а извне — как социокультурное образование).

Очень часто древнее родовое бытие представляют как суровое и даже жестокое ограничение свободы членов родовой общины. Но ощущение несвободы наступает, когда член родовой общины перестает быть человекородом. Слияние с родом по-своему обогащало человека во всех отношениях и держалось на родственной любви и родовой иерархии. Мрачная картина взаимной ненависти отцов и сыновей в «первобытной орде» (картина, столь любимая некоторыми последователями З. Фрейда) могла иметь место, но уже на стадии обветшания родовой культуры. Слияние с родом, конечно, не предполагает благостного покоя; конфликты поколений были внутренними конфликтами в человекороде, было тут и соперничество, и гнев, и чувство вины, но не постоянная ненависть.

Когда говорят о задавленности человека родовой культурой, то не учитывают того, что в пору набухания и цветения этой культуры члены рода продолжались в нем, и если им в чем-то приходилось себя обуздывать или взрываться, то это имеет очень слабое отношение к несвободе в современном понимании.

Человекород и человек-род это человек, больше (в первом случае) или меньше (во втором случае) развернутый в роде. Человекород и человек-род (и тот, и другой) в своей телесной и душевной жизни и в общении с другими людьми мог быть оригиналом или середнячком, яркой или стертой индивидуальностью. Прекрасные образцы можно найти хотя бы в Библии. Типичнейшие родовые люди — «человекороды» — Авраам, Исаак, Исав, Иаков, Ной, Авель, Рахиль, Ревекка и т. д. И как же своеобразен каждый из этих людей! Разумеется, рядовой член рода не мог вовне проявить свою индивидуальность в качестве потребителя различных благ, как люди нашей эпохи, которым стал доступен огромный выбор и переход из одной макростуктуры в другую. Но что касается богатства, силы и тонкости чувств и мышления, то у нас нет сколько-нибудь серьезных оснований отказывать в этом людям далекой древности в сравнении с современными людьми. Смешно и нелепо, вопреки всем известным историческим фактам, утверждать отсутствие у родового человека индивидуальности и личности, то есть отличия одного человека от другого. А утверждения такого пошиба стали общим местом даже в очень серьезных сочинениях.

Сила и ценность индивидуальности — как индивидуальности — именно в ее отличии от общего фона. Очень многие вполне современные люди вряд ли могут этим похвастаться. Иной индивид без умолку оповещает окружающих о своих убеждениях, резонерствует, поучает, а ведь всего этого он поднабрался из газет, «телека», массовых журналов, от начальства и еще откуда-нибудь. И что же, такой человек несет в себе более глубокое личностное начало, чем, к примеру, родочеловек Авраам?

Отождествление человека с каким-нибудь мирком (сообществом) может делать человека объемным и внутренне свободным. Это верно и в условиях родовой жизни, и даже в условиях тоталитарного государства, в котором царствует насилие. В таком государстве ощущали себя свободными и счастливыми не только властители, палачи, вертухаи и прочие, но и многие фактически совершенно безвластные люди, тем не менее, благодаря отождествлению, убежденные в своей всевластности. А чтобы не было никаких сомнений, рядовой безвластно-всевластный человек прибегал к доносительству или мелкому тиранству в быту и на работе (среди последней категории почему-то особенно запомнились уборщицы, гардеробщицы и продавщицы). Более того, иной советский человек настолько сливался с государством и партией, что мог самого себя принести в жертву — даже беря на себя чудовищную неправду, ибо это соответствовало жестокому и лживому духу системы, с типичными представителями которой он отождествил себя, и уже видя себя со стороны как ее часть в роли законной жертвы, с позиции какого-нибудь чекиста «помогал следствию»…

Противник тоталитаризма, подставив себя на место сих верноподданных Советской державы, будет утверждать, что они — «совки» — не понимали, что их угнетали или же что они были психически нездоровыми людьми. Такая же подмена совершалась, когда «передовые люди» конца XVIII, начала XIX веков, например, А. Н. Радищев, сокрушались по поводу крепостных крестьян, многие из которых свыклись со своим положением и были вполне довольны, насколько вообще человеку доступно такое состояние. Отождествление с родом, общиной, Церковью и т. п. рождает такие этические постулаты как: «Я отвечаю за все», «Я — самый великий грешник»; рождает такое дикое на взгляд современного человека явление, как самооговор, желание взять на себя ответственность за других. Вот что говорил умирающий юноша — брат старца Зосимы в «Братьях Карамазовых»: «… всякий из нас перед всеми во всем виноват, а я более всех». Так говорил он, обращаясь к матери, слугам и даже птицам, и плакал от радости и умиления: «Птички божии… простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил».

Отождествление, слияние, глубокое породнение с чем-то или с кем-то — одна из фундаментальных способностей человека (о животных судить не можем). Благодаря ей он не только понимает мир и сам себя, но и вообще является человеком, каковым мы его (себя) знаем. Вывести эту первичную способность из каких-то других способностей — значит построить объяснительную ловушку, иллюзорную «объяснилку».

Историки культуры постоянно встречаются с отождествлениями при изучении древних эпох. Дж. Фрейзер усматривает отождествление в тотемизме. Люсьен Леви-Брюль называет это «мистической партиципацией». Нам уже приходилось цитировать К. Г. Юнга, который считает, что для «первобытного человека» внешнее (по нашему мнению — внешнее) одновременно есть и внутреннее: «Что происходит вовне, то происходит и в нем самом, а то, что происходит в нем, то происходит и вовне». По мнению Юнга «первобытный человек» запоминает не само по себе физическое явление, а ту чувственную «фантазию», которая с ним связана. Поэтому для такого человека ночь и ночной страх неразличимы, как неразличимы Солнце и внутреннее чувство (и образ) солнечного бога. У Юнга есть также мысль о том, что единство человека и мира (человекомира) имело отношение к единению рода, особенно матерей и детей. Правда, Юнг, в отличие от Леви-Брюля, относится к «первобытному» пониманию мира с предубеждением европейца.

Мы привыкли отделять свои настроения, чувства и прочее, иными словами, свой внутренний мир от мира внешнего, а для «первобытных» мир и человек едины. Между тем, понятие «внутреннего мира» есть изобретение нашей культуры, осмысляющее происшедшее разделение и лежащее в основе нашего понимания, но отнюдь не являющееся абсолютной истиной.

Как же появилось разделение? Отчеркнем только один из самых доходчивых ответов на этот вопрос (заметим, что ответов может быть много, если они опираются на разные вероучительные и знаниевые опоры). Ответ же состоит в следующем. Отождествление с какой-то достаточно стабильной и насыщенной частью мира, — сообществом, народом, государством, — несомненно, может дать ощущение полноты, уверенности, силы, богатства, раскрывает возможности человека. Разумеется, многое зависит от того, каков микромир, или скарб — какова «личная — духовная, душевная и материальная — собственность» человека, с которой он сжился, идентифицирует свое Я, а потому очень не хотел бы расстаться. Сей скарб, как бы он мал ни был, иногда никак не срастается с макромирами, то есть более крупными структурами типа семьи, рода, работы, сословия, Церкви, государства. В таком случае человек вынужден что-то менять в себе, чаще всего еще более обуживаться, сокращаться, убегать в себя. Или активно искать (если есть выбор) те макромиры, с которыми он мог бы соединить свое малое Я. Таким образом, разделение на внутренний и внешний миры есть фактически разделение на микрочеловека и макромиры, к которым первый иногда может, а иногда не может приобщиться. Чтобы охарактеризовать чисто личностное начало, иногда приводят известные слова Декарта: «Я мыслю, следовательно существую», тем самым сводя человеческую сущность к мышлению. Это, конечно, неверно, а Декарт, заметим кстати, говорит здесь не о сущности человека, а о наиболее достоверной из известных нам истин. Дж.Вико дает такое определение: «…человек в собственном смысле — не что иное, как ум, тело и речь…» Но очевидно, что и эта формула недостаточна.

Вероятно, было время, когда человеческий микромир совпадал с человеческими же макромирами, например, с человекородом. Это было время, когда темп изменений в макромирах был достаточно медленным, и поэтому за период человеческой жизни в них не происходило слишком заметных пертурбаций. Скажем, переходя в разные возрастные и социальные состояния, член рода продолжал ему принадлежать. Человеческие микромиры, то есть люди, обладают минимальным достоянием, чтобы им выжить как людям. Они появляются в эпохи перемен, когда макромиры претерпевают изрядные изменения в течение человеческой жизни. Микрочеловек, вероятно, сам по себе гораздо устойчивее, нежели какой-нибудь макрочеловек или макромир. Можно перековать мечи на плуги, но атомы железа останутся в большинстве нетронутыми; большая часть населения бывшей Советской державы сумела сохранить себя на личностном уровне, хотя держава исчезла в какие-нибудь несколько дней.

Итак, бросаются в глаза две диаметрально противоположные тенденции: первая — стремление слиться с миром, отождествиться с ним, вступить с ним в «брак»; вторая — попытки отгородиться от мира, отринуть то в мире, что казалось своим, стремление уйти в себя. Этим двум тенденциям посвящена пятая глава.

Еще раз выделим вторую — «бракоразводную» — тенденцию. Когда «человек без дефиса» превращается в «человека с дефисом», то есть человека, обустроенного личным скарбом и способного переходить из рода в род, из семьи в семью, из общины в общину и т. д., — тогда начинается многовековой процесс отречения от себя в мире, и, следовательно, от мира, процесс ухода в себя и «поиска себя». Этот важнейший в истории процесс мы назвали антропологической редукцией.

Итак, две тенденции — брачующая и разводящая — главные персонажи многих исторических драм, и поединок продолжается.

Сначала подробнее обсудим первую тенденцию.

Это были европейские мыслители, взбунтовавшиеся против нового духа Европы и, в общем итоге, потерпевшие поражение. Огонек доброго мирочувствия никогда не угасал и в русском менталитете. В подтверждение этого можно приводить сотни примеров из народной жизни и массу цитат из литературы — художественной и философской. Но в XX веке происходит надлом: древний огонек мерцает лишь в одиноких лампадах «хранителей тайны и веры» (В. Брюсов). Сегодня в народной массе доброе мирочувствие — только распадающееся эхо прошлого. Сегодня уже не всякий, прочтя есенинское «Ягненочек кудрявый — месяц / Гуляет в голубой траве», другими глазами взглянет на мир. И нынче — «Кто слышит трав прерывистые речи» (М. Волошин)? У современного человека слишком избирателен слух и как-то озабоченно проницательны глаза, ищущие не собеседника, а скорее «предмет потребления». Но «Природа косная мертва / Для проницательного взгляда» (Вл. Ходасевич)…

С. Н. Трубецкой называл свою философию конкретным идеализмом. В этом словосочетании хорошо передается то своеобразие, которое было присуще наиболее органичным течениям русской философии. В них во главу угла ставились не костлявые абстракции, дырявящие мир своими креплениями, а предпринимались попытки участливого понимания мировой жизни. Ибо, как полагали эти философы, «реальная действительность» не выводится из понятий, поскольку принципиально отличается от них «чувственностью и своею конкретной индивидуальностью» (С. Н. Трубецкой). Увы, какова же пропасть между такой установкой и плоской апологетикой марксизма, той тиранией полумертвых понятий, которые повсеместно вдалбливались в бедные головы советских людей…

На переносах, то есть на метафорах, строится почти все наше знание, социальная жизнь, искусство и вообще мирочувствие. Как бы мы жили, если бы не замечали сходств и контрастов? Как бы тогда что-то обобщали? Но один вид переноса совершенно невыносим для современного научного знания — это перенос человеком качеств своего внутреннего мира на мир внешний. Принято считать, что подлинная наука тогда и родилась, когда был заклеймен всякий антропоморфизм при изучении природы. Но можно ли и, главное, нужно ли совершенно изгнать антропоморфный перенос из естественнонаучного знания — вот в чем вопрос… Впрочем, оно (знание) и в самом деле безумно преуспело, заменив симпатию на гравитацию, силу сродства на валентность и т. п. Ибо чем меньше у нас взаимной расположенности с миром, тем успешнее мы овладеваем им и подчиняем себе. А поскольку тем же путем идут гуманитарные науки (этот железный марш не остановили «понимающие» психология и социология) и повседневная практика человеческого общения, то не исключено, что все окружающее со временем превратится — сначала в умозрении, а потом и в действительности — в пустыню безжизненных вещей, которыми более или менее успешно манипулирует единственно оставшееся в живых существо — мое «Я».

В «Слове о полку Игореве» Ярославна плачет «…на забороле, аркучи: „О Днепре Словутицю!..“» Дмитрий Сергеевич Лихачев переводит «аркучи» словом «приговаривая». Не говорить, не просить, а именно «приговаривать». Тут что-то от заговорного обряда, заклинания. Природные стихии (в «Слове…» это река, солнце, ветер — и не только они) отчасти зависят от человека, который знал, что и как им сказать. Стихия, конечно, сильнее, но человек поумнее, хитроумнее. Недаром и герои сказок добиваются своего чаще хитростью (в древнерусском языке «хитрость» не была бранным словом и имела несколько отличное от нынешнего смысла значение). Но за заговором и хитростью не прятался замысел подчинить себе, овладеть, покорить. Заговорный обряд был скорее языком, на котором человек желал общаться с природой на равных. Это видно и из плача Ярославны. Персонажи преданий, сказок, прибегающие к недоброй силе заклятий, как мы бы сейчас сказали, злоупотребляющие магической властью, — это всякие колдуны и колдуньи (потому они и назывались злыми). Не обрамленное как-то узаконенным обычаем и общественными установлениями использование магии преследовалось испокон веков — и в языческие времена, и в христианскую эпоху. Правда, для христиан злой колдун был еще и еретиком, и наоборот. Между добрым и злым колдуном не так просто провести границу. Ведь и баба-яга одним благоволит, других старается погубить. Ведуны, знахарки, заклинатели дождя и прочие «знающие» (как и поныне кое-где говорят в народе) умеют делать так, что их слова «пристают» к людям, животным, природным стихиям. По народным наблюдениям такие люди обладают магической силой в волосах, ногтях, глазах, зубах, крови — силой, которая может быть направлена на доброе и на злое.

Неподвластная церковному контролю вся эта практика заклинаний и заговоров, конечно же, не одобрялась властью, а в дальнейшем и строго осуждалась. В новейшие времена «покорение природы», ставшей «мертвой тварью», приобрело статус культурной нормы, и, следуя ей, также и магия представляется в большинстве случаев императивной, жестко подчиняющей, своего рода технологией. Христианское отношение к природе, открещиваясь от язычества из боязни мистической близости с нею, постепенно также уподобляется покорительству; из христианского мирочувствия улетучивается интуиция соучастия. Русские святые, в простоте дружившие с «меньшими братьями», идя по стопам древнейших святых вроде Герасима Иорданского с его львом, все более редки. Изгоняя симпатическую связь между человеком и природой, видя в этой связи лишь язычество, опасную магию и злое колдовство, иной разъяснитель христианства приближает пророчество Георга Лихтенберга: «Придет день, когда с верой в Бога будет то же, что и с верой в сказочные привидения».

Вплотную к этой теме примыкает евангельский рассказ о «проклятой смоковнице» (Марк XI; 12—26). Вкратце напомним его. Идя вместе с апостолами из Вифании в Иерусалим, Иисус «взалкал», но на смоковнице, мимо которой они проходили, не было смокв, хотя листья уже были. А надо заметить, что первые смоквы созревают до появления листьев и цветения. Поэтому было ясно (во всяком случае Сыну Божию), что эта смоковница и потом не даст плодов. «И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики Его». На обратном пути Петр обратил внимание на то, что смоковница засохла до самого корня. «Иисус, отвечая, говорит им: имейте веру Божию. Ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет». Рассказ этот имеет немало толкований (в основном символических), так как некоторым людям кажется, что Спаситель поступил со смоковницей жестоко и несправедливо. Для нашей же темы важно следующее. Как видно из книги Бытия, Бог устанавливает вспомоществующие отношения между человеком и природой: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Эдемском, чтобы возделывать его и хранить его. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть…» (Бытие II; 15—16). Человек возделывает и хранит дерева, а последние — без исключения (кроме лишь древа познания добра и зла) — питают и радуют своим видом человека. Неплодная смоковница — свидетельство нарушения заповеданного Богом, и она не должна соблазнять ложной надеждой. Замечательно и то, что, в отличие от осуждающих Христа за «негуманность», смоковница смиренно покорилась Его повелению. Что же до веры, которая теряет свою силу от сомнений, то речь тут, видимо, идет опять-таки об искажении заповеданного Богом: сомнение говорит о разрыве взаимоотношений, а отсюда и непослушание природы.

Содержание того, что мы понимаем или стремимся понять, составляют первое и последующие впечатления, знания о предмете понимания, вообще все, что о нем известно; наконец, наше отношение к предмету, его оценки и т. п. Во всем этом отделить объективное от субъективного можно лишь условно. Содержание понимания — это своего рода срединная реальность, соединяющая субъективное с объективным. Содержание понимаемого и понимание — почти что одно и то же. Иногда содержание застывшее, иногда подвижное, отчетливое или смутное, осознанное или бессознательно отлитое в телесный навык; оно может иметь форму знания, умения, озарения или просто «объективной реальности».

В содержании понимания проживает общую с ним жизнь предмет понимания. Различия в понимаемом, во всяком случае у конкретного индивида, теснее всего связаны с различиями предметов понимания. Одни из них привлекают по преимуществу наш ум, другие возбуждают в первую очередь вегетативную систему, железы, ткани, мускулы, утробные чувства. Вот, скажем, то, что нам удается понять в близких нам людях, изрядно отличается от того, что мы подметили в поведении рыбок, беспечно живущих в нашем аквариуме. Ибо люди и рыбки — это прежде всего разная «материя», разные предметы понимания. И вполне правдоподобно усмотреть в этом главную, если не единственную, причину специфичности понимания в обоих случаях. Иными словами: то, чтό понимается, — и составляет основное содержание понимания. На первый взгляд кажется, что указанная причина специфичности понимания — эта «материя», эти предметы понимания в каком-то виде пребывают еще где-то вне его самого, в «объективной действительности». Но попробуйте извлечь людей и рыбок из того, что является их пониманием, — у вас ничего не получится: что бы вы при этом ни извлекли и как бы вы ни назвали сию худосочную вещицу, она все равно будет принадлежать вашему пониманию; мир и человек, материя и психика — все обосновалось в понимании, как в обжитом доме. От понимания — в принципе — нельзя укрыться; преграду ставит лишь мир иной. В понимании индивид выходит за пределы самого себя — своих переживаний, извилин, нервов, мускулов, но не за пределы понимания как такового. Понимание делает человека подлинно космическим существом, а космос очеловечивается пониманием.

Итак, есть свои особенности в понимании людей и рыбок, живописи и музыки, математических рассуждений, рубки дров и слесарного дела. Наличие этих особенностей и общих понятий подобного рода свидетельствует о том, что всевозможные содержания, но наверное далеко не все, каким-то образом группируются: собираются в кучки, семейки, типы, классы, области. Их-то и называют «живописью», «музыкой», «рубкой дров» и т. п., а упомянутые особенности можно рассматривать как их отличительные знаки.

Очень многое, с чем мы сталкиваемся, о чем размышляем и мечтаем, что чувствуем и чем занимаемся, если взглянуть на это несколько отвлеченно, как бы с высоты, представляется расчерченным на какие-то области. Каждой из них присущ свой колорит, своя природа, а зачастую и своя логика понимания. Иногда такие области обособлены, иногда их края расплывчаты. Увлекшись, можно прифантазировать своеобразную многомерную «карту понимания», которая охватывает обжитое пространство человеческого восприятия, интереса и внимания.

В одну и ту же область понимания могут входить не очень схожие вещи и явления, а то, что в них есть общего, не всегда легко передать словами. Возьмем, например, сновидения. Они бесконечно разнятся по сюжету, по силе удержания в памяти. Одни бессвязны, калейдоскопичны, другие поразительно натуральны и явственны. Заметную роль в религиозном опыте играют видения «в тонком сне», описанные в некоторых житиях. Бесчисленны рассказы о полученных во сне указаниях и пророчествах. Иные из них связаны с крупными историческими событиями. Тамерлану, шедшему к Москве (конец XIV века), является Божия Матерь в окружении святых, и великий завоеватель поворачивает вспять. Кузьме Минину (начало XVII века) трижды снится преподобный Сергий Радонежский, требующий собрать молодую рать для освобождения России от иноземцев и для всеобщего замирения. Как бы ни различались все эти феномены и как бы их ни понимать, в них есть нечто такое, что позволяет относить их к одному и тому же состоянию, отличному от так называемой яви и бодрствования. Впрочем, это не всегда легко сделать. Помимо областей понимания существуют разные типы понимания, когда мир пропускается через определенные фильтры. Так строятся, например, научные картины мира, откуда выдворяются коварные «вечные вопросы», а особенно невесть откуда выглядывающие существа «с ретроградными физиономиями» вроде домовых, русалок и барабашек.

В каждую область понимания или отфильтрованную на научный или ненаучный лад картину мира, вообще, в любую как-то обозначенную или анонимную сферу интереса или неосознанного внимания, попадают не только вполне конкретные вещи, мысли, чувства и т. п. В каждой такой сфере можно заметить что-то характерное, свой стиль, вкус, контрастирующее с прочими сферами качество, иногда устойчивый интеллектуальный дух, телесный настрой, явную или неуловимую связность. Данность подобного рода будем отныне называть этосом. Чтобы осознать этос (не конкретный предмет, а именно этос), обычно требуется известное усилие, которое может оказаться и безрезультатным.

Почти каждому человеку знакомы чувство голода или жажды, оратору или артисту — неясное опасение перед выходом на сцену, домовитым женщинам — покойная сосредоточенность рукодельничания. Каждый раз человек узнает эти состояния благодаря тому, что они принадлежат каким-то этосам. Знаток угадывает кисть одного и того же живописца в разных полотнах, а меломан не спутает раннего и позднего Арнольда Шенберга. Знаток живописи и меломан улавливают соответствующий этос — это великое изобретение природы, культуры, а может быть, и самого Бога. В этосе нет субъективного и объективного, хотя есть этосы внутреннего и внешнего миров. Еще не умея говорить, ребенок выделяет своих и чужих. Иммунная система организма реагирует на появление в нем чужеродных агентов. Аналогичными способностями виртуозно владеют животные и даже насекомые. Все это возможно благодаря этосам. Иногда они сводятся к довольно примитивным признакам и, как нам кажется, лишь у человека достигают великого разнообразия.

К определению этоса подходят слова Иннокентия Анненского, сказанные им о поэзии. Этос — это то, что «… не идет далее аккомпанемента к полету тех мистически окрашенных и тающих облаков, которые проносятся в нашей душе под наплывом поэтических звукосочетаний. В этих облаках есть, пожалуй, и слезы наших воспоминаний, и лучи наших грез, иногда в них мелькают даже силуэты милых нам лиц, но было бы непростительной грубостью принимать эти мистические испарения за сознательные или даже ясные отображения тех явлений, которые носят с ними одинаковые имена».

Вероятно, по мере развития человеческой культуры и возрастного опыта индивидуума жизненно важные этосы, как «мистические испарения», наплывают друг на друга, смешиваются, сгущаются, разрываются; в силу этого возникают новые этосы, но каким-то образом сохраняются старые, первоначальные, более общие. Создается этофонд, который оказывается важной, если не важнейшей составляющей определенной культурной эпохи, местной культуры и культуры конкретного человека. Как цветочно-травяной запах над лужайкой, этосы незримо витают, машут полупрозрачными крыльями над областями понимания или еще над чем-то.

Этофонд иерархичен. «Над» (или «под»?) этосами музыки Шенберга и Скрябина есть этос музыки как таковой. Может быть, именно из этосов рождается то, что мы называем вещами и явлениями, конкретными предметами. А замысловато озвученные, вылощенные понятия, без которых немыслимо строгое научное знание, не плод ли засушенных, отвердевших этосов? Как заметил Анри Бергсон: «Наши понятия образованы по форме твердых тел … наша логика является, главным образом, логикой твердых тел».

Этосы живут своею жизнью и оживляют смыслом все, что мы способны воспринимать. Они находятся в тесной или легкой взаимной приязни со всем, что наполняет наше существование. Такая взаимная приязнь лежит и в основе искусства. Читая пушкинскую строку «Мороз и солнце. День чудесный…», мы совсем не обязательно видим конкретную картину. Скорее зрительно и другими чувствами мы ощущаем не проясненный до конкретных вещей этос яркого и прозрачного зимнего дня. Знакомые множеству людей подобного рода ощущения и настроения, несмотря на их неповторимость у каждого человека, умеют передавать художественные гении. Произведение искусства пробуждает с большей или меньшей силой тот этос, который в него потаенно вселил его творец. Какие-то этосы мы выбираем из культурной ауры, какие-то созревают в нас самих из неведомо кем, как и когда брошенных зерен, а художественный гений может творить из первородного этофонда и новые этосы.

Особенный этос есть в «Сикстинской мадонне», в полотнах импрессионистов, цветовых решетках Пита Мондриана и красочных стихиях Василия Кандинского. То же самое можно сказать о поэтических мирах Пушкина и Мандельштама, Лермонтова и Набокова, сказках, псалмах и молитвословах. О музыке и говорить нечего, — кажется, что это язык, которым этос говорит без обиняков.

В дальнейшем изложении нас будут интересовать такие этосы, которые в процессе понимания осуществляют свои функции исключительно как априорные. Добавим еще, что этос не служит инструментом сугубо интеллектуального созерцания, ибо в этосе слишком много непосредственно ощущаемого и чувственного, временами всплывающего в сознании. Если такого рода состояния могут обобщаться, то это и есть этос. Чувственно-общая идея ближе не к умственным конструкциям, а к настроению или установке.

Замечено, что во многих случаях в повседневной практике понимание возникает в сознании довольно быстро, — хотя бы того, с чем мы имеем дело. Иными словами, понимание начинается с восприятия. Если, конечно, видеть в восприятии нечто большее, нежели физиологическую реакцию органов чувств. В психологии такая точка зрения, видимо, вполне утвердилась: «Восприятие предполагает категоризацию. Фактически в эксперименте происходит следующее: мы предъявляем субъекту соответствующий объект, а он отвечает путем отнесения воспринятого раздражителя к тому или иному классу вещей или событий», — писал известный американский психолог Джером Сеймур Брунер. Правда, самый механизм «отнесения … к классу вещей или событий» было принято оставлять за кадром. Речь идет о механизмах распознавания, активное исследование которых началось не так давно. Как показал опыт компьютерного «распознавания образов», эффективность распознавания резко возрастает, если заранее хоть что-то известно об объектах (образах), предназначенных для классификации (распознавания). У нас изучение этой проблемы было начато талантливым, но рано погибшим (в горах) Михаилом Моисеевичем Бонгардом.

Вообще-то ясно, что прежде чем пополнить коллекцию новой бабочкой, ее нужно не только поймать, но заметить именно как бабочку и притом такую, какой еще нет в коллекции. Иными словами, мы должны что-то про нее уже знать. Ганс Гадамер, посвятивший свою долгую творческую жизнь загадкам понимания, утверждает, что существует некое предпонимание (это его термин). Наш Мераб Мамардашвили, «парадоксов друг», имел в виду, очевидно, то же самое, когда писал: «… понять можно лишь то, что уже понял…». Вообще, ничто на свете не начинается с чистого листа. Можно сколько угодно выстраивать теории эволюции, развития, творения, роста и т. п., но в начале должно уже нечто быть: Слово, «персть», проект, ген, живая искорка, прафеномен (Гете), трансцендентальные априорные формы (Кант), «идеи» (Платон) или что-то еще. Возможно, в этом и смысл того, что называют вечностью: всегда что-то уже есть или было, до ничто никогда не добраться. «В начале сотворил Бог небо и землю» (Бытие; 1; 1), — но Сам Он уже был и было Его Слово (Иоанн I; 1—2).

Предпонимание предваряет понимание не просто как его первая стадия. Предпонимание как таковое не связано с пониманием, оно существует независимо от него. Из семени вырастает колосок, но прикорнувшее в земле семя ничего не ведает о будущем и не существует ради него. Предведанное, заранее известное — это не будущее, а еще не осуществленное настоящее.

Идея о предпонимании имеется у Уильяма Джемса. Из его концепции об активной роли сознания следует, что мы имеем дело с такой действительностью, какую сами для себя выбираем. Джемса легче понять, припомнив следующее соображение К. Г. Юнга: «Мысли вырастают в стороне от сознания, более того, они уже стоят наготове, а сознанию ничего об этом неизвестно». А вот что пишет Джемс в «Многообразии религиозного опыта»: «Сознание всегда есть инстанция выбора. Берем ли мы его в низшей сфере интеллекта, мы видим, что оно всегда делает одно и то же, отбирая нечто из разного содержания, представленного на его рассмотрение, подчеркивая и акцентируя избранное и подавляя, насколько возможно, все иное. Выделенный пункт всегда находится в тесной связи с некоторым интересом, который ощущается сознанием как верховный в данный момент». Можно предположить, что именно априорные этосы играют заметную роль в «инстанции выбора», нацеливают на содержание, уточняют его, и тем самым обеспечивают предпонимание. Они должны играть решающую роль в непосредственном распознавании того, с чем мы имеем дело, что происходит в нас самих и вокруг нас. Вероятно, именно предпонимание является узкой нейтральной полосой между предсознательным и сознанием.

Итак, существует, как правило, растущий этофонд, посредством которого любой феномен приобретает сразу же некоторый смысл. В зависимости от него выстраивается дальнейшая практика понимания.

Этос ни в коем случае не сводится к физиологическим или психическим явлениям. Ибо он «не умещается» в индивиде, в его нервных клетках, веществе мозга и т. п. Разумеется, на этос можно взглянуть через очки физиолога или психолога, хотя их тут же потеснит культуролог.

Будучи достоянием нашей культуры, генетики и личности, этосы выходят и за их пределы: вглядываясь, вслушиваясь в этосы, открываешь нечто явственно существующее, но лишь слегка осязаемое, неподатливое описанию, но похожее на что-то ранее нам известное; и вдруг приходит мысль, что именно из этой прасубстанции выформовывается тварный мир. Впрочем, это только мысль, не подкрепленная внятным чувственным опытом. Дать исчерпывающее положительное определение этоса вряд ли кому-либо удастся. Возможно, что это тот случай, когда применимы известные слова Сократа (в «Теэтете»): «… праэлементы, выражусь так, из которых состоим и мы, и все остальное, не поддаются никаким объяснениям, ибо все, что существует в себе и для себя, можно только обозначить именами».

Проблема разнообразия, с которой мы только что столкнулись, заслуживает более пристального внимания. Давно замечено, что мир все более разнообразится: новые города, новые государства, новые культуры, новые вещи, новые профессии; разнообразятся сами по себе люди и т. п. Правда, старое, да и вообще многое отмирает, а наряду с ростом всяческого разнообразия происходит появление ограничений, слияние, выравнивание. Кажется, что эти процессы последовательно сменяют друг друга. Скажем, увеличение народонаселения, усложнение социально-экономической жизни, бурное развитие всего искусственного мира рано или поздно приводит к усилению упорядочивающего начала, обуживанию, иерархизации, объединениям и развитию прочих средств обуздания разнообразия и овладения им. Расширение поля для индивидуальной инициативы и самодеятельности, высвобождение потенциала простонародной массы (в XIX—XX вв.) рождает противостоящие им тенденции стандартизации образования и мышления, происходит превращение народа в толпы, следующие за тем или иным кумиром. Иногда оба течения идут почти рука об руку, иногда же на время побеждает одно из них — мы теряемся в хаосе или, наоборот, прячемся по углам от утеснений всяческих «порядков» и «режимов» (не все, конечно).

Чем больше разнообразия в членах людского сообщества, тем больше у него шансов выжить и утвердиться. Если все одинаковы и стремятся взять от окружающего один и тот же «продукт», то стоит повредиться этому «продукту», как существование членов сообщества станет под вопросом. Экспансия человечества — его стремление в разных направлениях осваивать и переделывать природу, и его стремление созидать разветвленный искусственный мир, зависящий от нас самих, а не от природных стихий, — все это нужно прежде всего чтобы гарантировать выживание и продолжение жизни. А для этого люди должны быть разными, и желательно во всех отношениях, кроме каких-то нелепых крайностей. Многие народы вымерли или выродились только потому, что им недостало внутреннего разнообразия, внутренних возможностей для эффективного ответа на вызовы истории, природные и прочие катаклизмы.

История знает немало очень устойчивых сообществ. Таковыми являются, к примеру, род, город-государство (полис) и некоторые империи. В роду есть умершие и живые, младшие и старшие, мужчины и женщины, мужья и жены, матери и дети и т. д. — и у каждого есть своя забота. Особенно хорошо это запечатлелось в древних культурах, когда даже отроки и отроковицы исполняли особое служение предкам и богам. Город был способен соединять в себе немало функций разных по родовому происхождению людей, ремесел и т. п. Наконец, империя отличается от мононациональных государств взаимодействием множества народов и обширными территориями.

В человекосемье, человекороде, человекогороде и т. п. невозможно отличить отдельный интерес семьи, рода, города от интереса человека, ибо отдельного человека как бы и нет. Собственный интерес сообщества как такового всегда отличается от интересов входящих в него людей, имеющих личный скарб. Обычно интерес сообщества ясно не осознается, а если кто-то пытается его сформулировать, то очень скоро навлекает критику: одни говорят, что формулировки туманны, другие, что они содержат слишком узкие цели, третьи упрекают их в искусственности и отрыве от реальной человеческой жизни. Но все же сообщество имеет свой интерес, а именно, сохранение самого себя. А что до того, что же оно такое, что — конкретно — оно сохраняет, то, как мы заметили, общепринятых формул тут не бывает. Современность, тяготеющая к ясности и завершенности, внесла в эту проблему свою лепту: скажем, государство трактуется как средство приличного или достойного существования своих «наличных» граждан. Такое понимание государства вплотную приближает его собственный интерес к обобщенно представленным интересам граждан (наличных, то есть тех, кто сейчас есть; декларируя же особую заботу о старых и о детях, современное государство «намекает» на охранение прошлого и будущего). Но если у государства нет своего особого интереса, отличного от интересов сограждан, то говорить о государстве в прежнем смысле уже невозможно. Одно из противоречий современного мира состоит в том, что в мире нет единого понимания государства, и само это понимание варьируется в широких пределах. И вообще, о каком бы сообществе ни шла речь, всегда возникает проблема: служит ли сообщество своим членам или последние служат ему, а если необходим компромисс, то как далеко он заходит.

Разнообразие жизни возникает как следствие неточности ее естественного воспроизведения, возможности ее избыточного размножения и творчества. А поскольку в той или иной степени все это органично присуще самой жизни, ее экспансия, распространение и упрочение также могут рассматриваться как основные ее черты, даже как способ ее существования. Иными словами, нам повезло, что основа жизни — это ее разнообразие, а последнее в изобилии поставляется самою жизнью. Повезло же нам потому, что все это устроено столь мудро и не требует нашего суетливого вмешательства.

Покажите кому-нибудь, не говоря ни слова, как завернуть шуруп, забить гвоздь, откупорить бутылку. Если перед вами не полный недотепа, он сумеет повторить то, чему вы его научили, — он понял, как это делается. Но без инструкции или подробных объяснений не обойдешься, если необходимо овладеть стиральной машиной или компьютером. Здесь в понимание вовлекается иная органика, нежели в первом случае, но стремление то же: понять, как делать. Современный мир насыщен нужными предметами, мы все более привыкаем представлять наши желания в виде каких-то задач, почти все выступает в роли цели или средства. В XX веке было отброшено и предостережение Иммануила Канта о недопустимости видеть в человеке средство.

И все же в таком функциональном мире остается еще немало места живым и сильным чувствам. Обращение с вещью, предполагающее только ее использование по назначению, казалось бы, должно исключить какие-то яркие эмоциональные оттенки ее потребления. Тем не менее это не так, совсем не так. Есть масса людей, обожающих машины, всяческие устройства, бытовую технику, не говоря уже об одежде, мебели и прочем. Объяснять это полезностью, удобством, хорошим оформлением? Нет, тут что-то глубинное, скорее всего неумирающий импульс «первобытного» тяготения к миру, того породнения с ним, которое составляет природу органичного понимания. Этот исконный порыв к породнению принимает самые разные формы: тут и любопытство, и удовлетворение, и недовольство, и даже страсть.

Однако использовательская установка явно диктует односторонность в отношении человека к миру. «Говорят, что человек познает мир. Что это значит? Человек обследует поверхность вещей и знакомится с ними. Он добывает сведения об их структуре; он приобретает знания… Но не только знания открывают человеку мир. Ибо они открывают ему лишь тот мир, который состоит из „ОНО“…» — Мартин Бубер. А с «ОНО» в конечном счете можно делать все, что угодно, — лишь бы была польза.

Новое понимание, как все новое, что-то добавляет, но и что-то отнимает… Жить без этого нового понимания большинство из нас уже не может; но жить только этим пониманием? Отчего человек влюбляется в мир современных вещей, бродит в волнении по базарам и магазинам, страдает от зависти к модно одетым, рискует жизнью ради денег, которых все равно не хватает на все? Предназначение вещей становится все более расчлененным и утонченным, благодаря этому добиваются все большей удовлетворенности этими вещами. Это схоже с эффектом от разделения труда, когда узкое приложение сил превращает работника в виртуозного специалиста своего ограниченного дела. Расчлененность и специализация эффектов от использования и потребления развивает органы чувств, оттачивает ту или иную способность. Чувственно и умственно изощренный человек уже иначе понимает окружающее, усматривая в нем почти исключительно средства для удовлетворения расчленяющихся и разрастающихся потребностей. Да, человек может быть по-прежнему преисполнен расположения к миру, тем самым как-то понимая его. Но мир раскрывается при этом только какими-то отдельными сторонами. Зато благодаря прилаженности этих сторон к все более сфокусированным потребностям, возникает концентрированная удовлетворенность, заменяющая собою прежнее всесторонне-органичное понимание мира. Однако же при всей новизне отношений с миром, новизне его понимания (сравнительно с предыдущей эпохой) в основе всего находится все тот же древний закон тяготения между человеком и миром.